"О Смерть, -- вопрошала мраморная скрижаль у входа в каждую галерею, -- где твое жало?"* Безмолвно, но красноречиво статуи предлагали свой утешительный ответ. Статуи юных прелестниц без одеяний -- одни лишь тугие пояса с берниниевской* реалистичностью врезались в их паросскую плоть*. Статуи юных прелестниц, чуть подавшихся вперед; юных прелестниц, скромно прикрывающихся обеими руками; юных прелестниц, сладко потягивающихся, или изогнувшихся, или наклонившихся завязать ремешок сандалии, а заодно и продемонстрировать свои великолепные ягодицы, или обольстительно откинувшихся назад. Юных прелестниц с голубками, с пантерами, с другими юными прелестницами, с очами, возведенными горе и знак пробуждения души. "Я есмь воскресение и жизнь"*, -- провозглашали надписи. -- "Господь -- Пастырь мой; и оттого я ни в чем не буду нуждаться"*. Ни в чем, даже в "Вурлицере", даже в прелестницах, туго перетянутых поясами. "Поглощена смерть победою"* -- и победой не духа, но тела, хорошо упитанного, неутомимого в

239 спорте и в сексе, вечно юного тела. В мусульманском парадизе совокупления длились шесть веков. Этот же новый христианский рай благодаря прогрессу выдвигал сроки, близкие к тысячелетним, и добавлял к сексуальным радости вечного тенниса, непреходящего гольфа и плавания.

Неожиданно дорога пошла под уклон. Джереми вновь открыл глаза и увидел, что они достигли дальнего края гряды холмов, среди которых располагался Пантеон.

Внизу лежала коричневая долина с разбросанными там и сям зелеными лоскутами и белыми точками домов. На дальнем ее конце, милях в пятнадцати-двадцати отсюда, горизонт украшала ломаная линия розоватых гор.

-- Что это? -- спросил Джереми.

-- Долина Сан-Фернандо, -- ответил шофер. Он показал куда-то недалеко. -- Там живет Граучо Маркс*, -- объяснил он. -- Да, сэр.

У подножия холма автомобиль свернул влево, на широкую дорогу, которая бетонной лентой в окаймлении пригородных коттеджей пересекала равнину.